в добрый путь)

К сожалению, нужно отметить, что исход из ЖЖ продолжается.

Давно думаю, что "платформа" "оболочка", где собираются люди, чтобы что-то обсудить или сделать вместе, менее важны, чем сами люди.

Если благодаря соц.сетям люди научатся выстраивать коммуникациям -- это уже полдела.

В Телеграм многое получается /людей ближе, а новости быстрее узнавать/.
Свой путь в Телеграм можно, например, начать с канала "Вечернего политрука"

по ссылке можно нажать "Join" -- а дальше дорожка уже приведёт, куда надо)

в добрый путь)
https://t.me/joinchat/AAAAAEDqjsiTvNP8wzAgvg
https://t.me/pltrk
https://t.me/energo3
Поколение Свидетелей Перестройки_дискуссия

про единомышленников
http://cyclowiki.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B9%D0%BA%D0%B8

http://pltrk.ru/

Яндекс-Дзе
https://zen.yandex.ru/media/pltrk



promo vbulahtin october 31, 2013 17:34 42
Buy for 20 tokens
Еще раз хвастаюсь статьёй в газете "Завтра" в честь 170-летнего юбилея со дня рождения незаслуженно забытого Г.И.Успенского (под катом привожу авторский вариант - почти все фото плохого качества, но их не было в Интернете до моих заметок про Успенского в этом блоге). В основном, всё уже…

(no subject)

Про Афон у Сорокина славно написано:
Евгений открыл глаза. Вертолет стал снижаться.
– Позвольте, я продолжу? – закричал помощник, держа перед собой планшет. – Он восемнадцать раз превращал воду в лампадное масло, в монастыре к этому так привыкли, что стали этим маслом приторговывать. Про трех оживших все знают, про женщину с мозговой опухолью, про горячий чай для братии я уже вам рассказал. Это у них в монастыре уже рутина. Да! Вот что очень важно для нас: семь с половиной месяцев назад один инок, он в миру был художник, а в монастыре взялся расписать стену в трапезной, так вот, он однажды заговорился, засуетился и забыл после причастия съесть просфорку. А когда вспомнил, она оказалась каменной.

– Засохла?

– Нет, она реально стала каменной. Окаменела. Форма, оттиск – все то же, но сама – камень. Так старец наказал его за суету мирскую.

– И что там за камень? Гранит? Мрамор?

– Не знаю. Он хранится у настоятеля.

– А узнать? Молекулярную структуру камня? – яростно зевнул Евгений.

– Для этого нужно забрать у них это.

– Трудно забрать, да? – Евгений потянулся, плаксиво-иронично скривив тонкие губы.

– Евгений Борисович, я только вчера днем получил эту информацию. Голова пухнет! Федот Челябинский, Анфиса Мокрая, потом тот Нектарий…

– И выстрелил он по давно пролетевшему вальдшнепу…

– Что, простите? – не расслышал помощник.

– Не прощу. – Евгений снова зевнул.

– Не расслышал! Могу продолжить?

– Не можешь! Хватит орать!

Вертолет приземлился. Евгений достал тонкую сигарету из узкого золотого портсигара, глянул в окно: скала, море, монастырь. Неподалеку стал подниматься белый вертолет с изображением шестикрылого серафима на фюзеляже.

– Не понял? – Черные брови Евгения изогнулись.

Помощник глянул в планшет:

– Евгений Борисович, патриарх улетает. Он не принял его!

– Чудненько… – Евгений прикурил и рассмеялся, выпуская дым.

– Это… невероятно! – качал головой помощник.

Из-за ширмы вышел бортпроводник, открыл дверь, скинул трап. И сразу же вслед за ним вышли двое охранников, спустились по трапу. В открытую дверь ворвался горячий южный воздух. Евгений сошел на каменистую землю с выгоревшей на солнце травой, щурясь на солнце, глянул на поднимающийся вертолет патриарха:

– Карету мне, карету… скорой помощи. Мда…

С сигаретой в губах огляделся. Кругом было ярко и жарко. Пахло морем и сухой полынью. Солнце палило. Он достал темные очки, надел. Неподалеку стояли два автобуса – один голубой, монастырский, другой зелено-серый, национальной гвардии. Возле них стояли две группы немногочисленных людей. Их разделяло оцепление из нацгвардейцев. Чуть подальше виднелась массивная военная машина, напоминающая мощный подъемный кран с телескопической стрелой. Возле нее прохаживались четверо часовых с автоматами.

В окружении охранников и помощника Евгений двинулся к автобусам. От автобусов отделились двое – генерал и настоятель монастыря игумен Харлампий, пошли навстречу Евгению. Настоятель был в черном, генерал – в летней полевой форме.

Евгений, как дротик, метнул вперед сигарету, на ходу наступил остроносым ботинком. Первым размашисто подошел генерал, протянул длинную, толстую, как бревно, руку:

– Женя, он не принял патриарха!

– Это не новость. – Евгений подал ему свою узкую ладонь и успел поклониться подошедшему игумену.

Тот ответно склонил покрытую черным клобуком голову.

– Вчера президент, сегодня патриарх. Как такое возможно? – Генерал дернул покатыми плечами. – А, святой отец?

– Я не святой отец, а батюшка, – спокойно перебирая четки, поправил его игумен. – И уже говорил вам, что старец четыре года как не принимает ни государственных людей, ни иерархов.

– Так нас тогда он тоже не примет!

– Возможно. Это ему решать.

– Вы ему доложили о нас? – спросил Евгений.

– Я ему не докладываю. Он сам ведает. И блюдет свои правила, в кои мы не вольны вмешиваться.

– То есть – вас он не слушает? – буркнул генерал.

– Он слушает не нас с вами, – проговорил игумен, переводя взгляд своих спокойных глаз на скалу.

Генерал и Евгений повернулись к ней. Скала была невысокой, как и все предгорье, но почти отвесной. По ее серовато-розовато-желтой стене вверх шла зигзагом, в три пролета, узкая деревянная лестница, опирающаяся на куски арматуры, врубленные в камень. Лестница выглядела хлипко. Вдоль зигзага вместо перил тянулся канат, за который полагалось держаться поднимающимся. Зигзаг упирался в зев пещеры, напоминающий человеческое лицо с одним глазом. Снизу было видно, что вход заложен камнями и оставлено лишь небольшое окошко.

– Схимник уже год замуровывает себя изнутри, – зашептал Евгению в ухо помощник. – Вырубает камни, обтесывает. Осталось всего один камень положить.

– А цемент ему снизу подают? – с полуусмешкой спросил Евгений.

– Вместо цемента старец использует свои естественные отправления.

– Это… мудро. Борис, а что это за люди у автобуса? – спросил Евгений генерала.

– А, люди! – Злая улыбка озарила потное лицо генерала. – Это, Женя, наша дорогая общественность. Просочилась! Похоже, они уже все знают, а? Государственных тайн больше не существует? На кой хрен они нам, а?! Дырявая страна! Женя, а? И почему?

– Ты меня спрашиваешь?

– А кого еще, ёптеть?!

Евгений достал портсигар, раскрыл.

– Здесь лучше не курить, – произнес игумен. – И лучше не браниться.

Генерал махнул рукой:

– Да уж…

– И чего хочет эта общественность? Батюшка, они когда приехали? – Евгений спрятал портсигар.

– С утра.

– И чего они хотят?

Генерал всхохотнул:

– Как чего? Общественность хочет общаться! Их уже дважды кормили.

– Ну, тогда пошли к ним. – Евгений различил среди собравшихся знакомые фигуры.

– Пошли! – зло буркнул генерал и зашагал вперед. – Хотя, Жень, мне все это уже – во! – Он на ходу рубанул себя ребром ладони по широкой шее. – Во!

– Боря, успокойся.

– Да спокоен, спокоен! – рявкнул генерал.

Высокий, здоровый, узкоплечий, он был похож на медведя-шатуна, выгнанного из своей теплой берлоги внешними неприятностями. Сильнее всего недовольство выдавали генеральские руки: длинные, сильные, они угрожающе болтались при ходьбе, словно инерционные противовесы, накапливая энергию для профессиональных оплеух, которыми генерал с удовольствием бы наградил всю эту московскую, на кой хер собачий слетевшуюся сюда публику.

Кольцо нацгвардейцев расступилось, пропуская идущих, но от собравшихся к ним уже кинулся солидный человек в летнем, светлом, с красивыми белыми усами и холеным загорелым лицом.

– Женя, Женечка, дорогой мой! Наконец-то! Дождались! – вскрикнул он высоким голосом.

Он обнял Евгения, мягко оплетя руками, прижимаясь широкой грудью, потом трижды расцеловал в худые щеки, щекоча усами. С генералом он уже успел наобниматься и расцеловаться. Евгений был пассивен в его объятиях.

– Дорогие мои, драгоценные, что же это такое? – Не отпуская Евгения, белоусый отстранился. – Женя, Боря! Что творится? Зачем здесь эти добры молодцы с автоматами? Арестовывать? Задерживать? Не пущ-щать? Раз-зделять? Нас!? Разделять?! В такое-то время? Родные мои, вы с ума сошли? Если все происходящее правда, а не байки, а я уже чувствую, чую вот здесь, вот зде-е-сь, – он потюкал себя пальцем в широкую грудь, – что это правда, правда, это пахнет правдой, как же такое может быть?! Какое разделение? Какое, к чертям собачьим, разделение?!

Подошел пузатый человек с лицом, напоминающим картофельный клубень, с иконкой на груди, изображающей Юрия Гагарина в золотом нимбе, и забормотал громко, помогая себе короткопалой рукой, сложенной совком:

– Россия окуклилась! Панцирь треснул! Ослепительная бабочка государственности российской вырывается на волю, чтобы явить себя человечеству во всей духовной красе! Сияющим ракетоносцем воспарит она над миром, знаменуя новую эру человечества! Лики Сергия Радонежского и Иосифа Сталина на ее крылах! Нетварные лучи русской духовности источает она! Они пронзают землю! Трубный глас раздается над миром: народы и государства, покайтесь, соберитесь под знамена Пятой империи и великое преображение Земли узрите!

Его ловко оттеснил мужчина с суровым лицом, в темно-синей шелковой паре, черной бабочке и жокейских сапогах; в руках он сжимал трость с набалдашником в форме змеиной головы.

– Уважаемые господа! – заговорил он, с мужественной жеманностью поигрывая мускулами лица. – Вы знаете, что я пират, циник и негодяй. До вчерашнего дня я изрыгал ежедневную Ниагару желчи на нашу церковь и ее служителей, но сегодня я опускаюсь пред нею на колени, – он легко упал на колени, – и готов первым поползти вверх по этой лестнице к великому старцу. Могу голым, посыпав голову вот этой самой придорожной пылью.

– Нам так не хватает взаимного доверия и элементарного взаимо-пони-ма-ния! – произнес почти нараспев худощавый мужчина с заплывшими глазами, колючей бородкой и развалом белых волос, в карминовом сари с косым воротом, расшитым православными крестами, с медалью “За оборону Донбасса”, в белых брюках и желтых кроссовках.

– Вы кто? – буркнул генерал.

– СРИ.

– Че-го-о?

– Союз русских искусств, – пояснил помощник Евгения.

Мужчина скрестил на груди худые жилистые руки:

– Мы можем, мы должны обо всем говорить, а не шептаться по углам, как либеральная плесень, говорить ежедневно, еженощно, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, чтобы понять, в какой великой стране мы живем и как много мы можем вместе, как много у нас впереди, какой у нас прекрасный президент, какие замечательные воины, генералы, старцы и святые, отцы, матери, братья, жены, дети, мы все преодолеем, все решим, только если будем говорить, говорить и говорить!

– Полностью согласен! Говорить! – многозначительно поднял вверх указательный палец человек в очках, с седой копной волос, с бородатым лицом умудренного козла, в клетчатой рубахе и нанковой жилетке.

– А вы-то что здесь делаете? – недовольно буркнул генерал. – Съемка и репортажи запрещены.

– А мы здесь, господин генерал, как простые граждане нашей страны, – с уверенной полуулыбкой ответил лохматый, выпуская из губ два передних зуба. – И нас так же остро волнует все то, что волнует и вас!

– Евгений, скажите нам сразу, честно, – спросила голосом Буратино спортивного сложения женщина с огромной рыжей шевелюрой и лицом ящерицы, – это все… правда?

Все замерли. Евгений выдержал паузу и произнес:

– Правда.

Стоящие вокруг на миг оцепенели. Потом зашевелились – каждый по-своему. Пузатый упал на колени, закрестился и забормотал: “Живый в помощи Вышняго”. Человек с тростью наоборот – ловко вскочил на ноги с возгласом:

– Чудесно, великолепно! Я был уверен! Пополземте же наверх!

Лохматый, тряхнув седой шевелюрой, громко произнес:

– Дождались, козлы!

Человек из СРИ вцепился скрюченными пальцами в свое сари, закатил глаза:

– Мы все, все сможем преодолеть, все, все, чтобы все были счастливы и здоровы, отцы, мамы, жены, дети, овцы…

Рыжекудрая нервно хохотнула. А белоусый запричитал, переходя почти на бабий вой:

– Постой, постой, Женечка, если это так, если это, это – пра-а-авда, то тогда, дамы и господа, хорошие мои, милые, соотечественники, граждане и верноподданные, нас же просто, как волк ягненка, возьмут за горло, за горлышко, – он взял себя за горло загорелой рукой с двумя затейливыми золотыми перстнями, – да и задуша-а-а-ат, задуша-а-а-ат к свиньям соба-а-а-ачьим!

Усы его задрожали, в темных глазах блеснули слезы.

– Поползем наверх, друзья! Россия выживала чудом, чудом и спасется! – жестикулировал тростью суроволицый. – И это научно обосновано! С химией и с квантовой механикой это не входит ни в какое противоречие! Все, все вместе, пусть Евгений ползет первым, мы – за ним. Вперед, вверх!

– Заткнись!! – вскрикнула рыжекудрая так, что все посмотрели на нее.

Она схватила себя за локти, успокаиваясь, но это плохо получилось:

– Хватит, хватит юродствовать… Нам нужно… нужно всем отбросить все распри, все разногласия, все хреновые амбиции, всю эту фигню: ватник, либераст, западник, патриот – и сплотиться вокруг нашего президента. Сплотиться вокруг Кремля!

– Поздно, поздно, голубушка… – зловеще процедил человек с тростью, отряхивая запылившиеся шелковые колени.

– Нет, не поздно, не поздно!

– Сплачиваться теперь придется вокруг генерала. И то – ненадолго…

Генерал молчал. Его медвежьи глазки смотрели на происходящее все так же спокойно-настороженно, как и всегда, даже когда он бывал пьян или выходил из себя, но в душе у него с каждой минутой громоздилась, складываясь из клубящихся кубов, черная башня страха. И росла она оттого, что он, прошедший три реальные войны и одну длинную карьерную, отрастивший стальные клыки характера, стянутый панцирем силы с шипами славы, вознесенный на одну из вершин власти, второй раз в своей жизни не понимал, что происходит. Подобное было с ним только в раннем детстве, когда в деревенском хлеву он, пятилетний, увидел коровьи роды. Все услышанное им за последние сутки от военных, чиновников, ученых, президента, а теперь еще и от этих клоунов вызывало у него лишь одно желание: расстрелять все это из пушек и пулеметов, изрешетить, расхерачить в хлам так, чтоб куски разлетелись подальше, облить напалмом, а самому сесть на этот вертолет и улететь за три моря, где на песчаном берегу его встретят любимая жена, дети и пальмовые крабы.

Он открыл вспотевшие губы, чтобы сказать что-то грубое, но вдруг рядом упал камень.

Все посмотрели на него. Настоятель подошел, поднял камень. И перевел взгляд на окошко пещеры. Камень был не больше теннисного мяча. Да и не простой камень это был, а горбушка белого хлеба, окаменевшая вдруг по воле человека. Настоятель раскрыл камень. В нем блеснули циферблат и стрелка. В камень был влеплен старый, треснувший компас.

– Компас? – спросил Евгений, подходя.

– Это его компас, – поправил игумен. – Прошу вас, встаньте все в круг.

Все покорно, не пререкаясь, встали в круг. С камнем в руках настоятель вошел в центр круга. Стрелка покрутилась и замерла. Настоятель поднял глаза на помощника Евгения:

– Старец готов вас принять.

Стоящие в круге уставились на помощника. Его молодое, живое, умное лицо не выразило ничего особенного.

– Ну-ну! – усмехнулся и вздохнул Евгений. – Саша, ты в этой истории осведомлен больше моего.

Он достал портсигар:

– Пойду-ка я покурю…

И пошел к автобусам.

– Евгений, можно мне с вами подымить? – томно-грозно воскликнул человек с тростью, доставая трубку.

– Валяйте…

– И я с вами! – кивнул шевелюрой козлобородый.

– Черт знает что… – Генерал брезгливо взглянул на Сашу, злобно развернулся и размашисто двинулся следом за Евгением.

Рыжекудрая уперлась мускулистыми руками в бедра, потом нервно сунула их в карманы своих узких белых брюк:

– Саша, Александр, вы знаете что… – Она вздохнула, покачала головой, резко встряхнула кудрями. – Вы… вы… я не знаю… подождите… стратегически… я не знаю, как даже…

– Да! Ты не знаешь! – перебил ее белоусый, приобнимая Сашу. – И помолчи! И я не знаю! И они не знают! И отец Харлампий не знает! И никто не знает! Так что помолчи-и-и-и! – Он почти пропел тонким голосом. – Саша! Тебя избрал старец. Это перст Божий. Это счастье! Дорогой мой, ты хоть понимаешь это? А?

Саша молчал.

Подбородок белоусого задрожал:

– Там, наверху, в этой пещере, живет спа-ситель. Спа-си-тель Рос-с-ии! Это тайна! Великая! Она должна войти в тебя, в меня, в них, во всех нас войти, – он потюкал пальцем по своему загорелому кадыку, – вот сюда! А мы должны ее принять! Эту тайну! По глоточку, по гло-точ-ку! А если она не войдет, если, если мы этот глоточек… этот глоток истины, благодати Божией не сможем проглотить, если он здесь застрянет, то тогда, – он всхлипнул, – тогда нам и жить больше незачем, незаче-е-е-ем! Мы подавимся. Задохнемся! Всей стране наступит конец! Коне-е-е-ц всем и всему! Понимаешь? Русское солнце закатится на-все-гда…

Из глаз его брызнули слезы.

– Александр, за вашей спиной Дмитрий Донской, Петр Великий, Георгий Жуков! – закричал пузатый, брызнув слюной и протягивая сложенную совком руку почти к самому лицу Саши. – Ничего не бойтесь! Сейчас здесь, у этой скалы решается судьба Пятой империи! Лучи России Вечной скрестились на вас! Вы творите нашу историю, она запоет, заискрится радугами в каждом атоме вашего тела, когда вы подниметесь наверх, когда великий духовидец совершит то, что предначертано! Да здравствует великая Небесная Россия!

– Главное, что и с великим старцем мы все можем обсудить, обо всем можем говорить… – начал было человек из СРИ, но белоусый перебил его.

– Заткни-и-ись! Заткнитесь все! – Он поднял кулак. – Хватит болтать! Мы должны молчать! И слушать! Слуша-а-ать! Понимаете вы?

Все смолкли.

– Ступай, Сашенька, – прошептал белоусый совсем тихо, со страданием.

И вдруг взвыл:

– Ступа-а-а-ай!!

С его усов сорвалась крупная капля, бриллиантом сверкнув на солнце.

– Ступайте с Богом. – Игумен перекрестил Сашу и протянул ему небольшую пластиковую бутылку. – Передайте ему водички.

Саша взял бутылку и пошел к военной машине. Часовые даже не взглянули на него. Из большой зеленой кабины вылез капитан, кивнул солдату, сидящему в другой кабине, возле телескопической стрелы крана. На конце этой стрелы нависал внушительных размеров металлический куб с дверцей, запертой на замок. Машина завелась, громко выпустила сизый выхлоп. И только сейчас Саша заметил, что вся машина слегка поднята над землей и висит на шести мощных опорах. Толстая телескопическая стрела пришла в движение, стала раздвигаться, куб поехал вниз, к каменистой земле. Капитан подошел к нему, отпер замок, растворил дверцы. Внутри куба был белый круглый пластиковый стол. На столе стоял черный конус, рядом лежали какие-то обломки.

– Здесь в правой стене – кнопка, – показал капитан. – Закончите – нажмете, вас опустят.

Капитан отошел.

С бутылкой и планшетом в руках Саша вошел в куб. Он был чуть повыше человеческого роста, внутри было очень жарко и душно. Но тут же заработал кондиционер.

Куб поехал наверх, к пещере. Саша положил планшет на стол, глянул на удаляющуюся землю. Стоящие на ней поодаль люди молча провожали его взглядами, заслоняясь руками от солнца. Саше показалось, что это пионеры, отдающие ему салют.

“Трансцендентально”, – вспомнил он почему-то словечко из “Москва – Петушки”, которых так любил перечитывать и цитировать недавно умерший отец.

Куб приблизился к пещере и осторожно, словно космический корабль, пристыковался к скале, оставив лишь небольшой зазор между железом и камнем. Кладка пещеры как бы стала шестой гранью куба. И в кубе стемнело. Но тут же вспыхнули лампы на потолке. Саша стоял на железном полу, уставясь на каменную кладку пещеры с одним темным проемом. Кладка была аккуратной, все камни в ней были ровно обтесаны и хорошо подогнаны, хоть и различались по размеру. И только одного камня не хватало в кладке. В проеме было темно и тихо.

Саша вдохнул и произнес громко:

– Здравствуйте, отец Панкратий!

– Аминь, – раздался глуховатый голос из пещеры.

Саша сунул в проем руку с бутылкой:

– Отец Харлампий передал вам воды.

– Спаси Христос, – раздалось в ответ, и невидимая прохладная рука забрала бутылку.

В проеме послышался шорох, движение. Потом все смолкло. Затем появились глаза старца и верхняя часть его лица. Оно не выглядело старым. Глаза смотрели как бы рассеянно, не фокусируясь на визитере.

– Что тебя ко мне привело, Саша? – спросил старец.

– Большая беда, батюшка, – заговорил Саша и запнулся.

– У тебя отец умер?

– Да, батюшка. Умер.

Старец молчал. Сашу совсем не удивило, что старец знает его имя и то, что недавно умер отец.

Он облизнул губы:

– Я… я пришел к вам не по личному делу. А по очень важному… как бы сказать… по государственному делу. Делу жизни и смерти нашего государства, нашей великой, единственной страны, нашей… родины-матери.

“Что я несу, идиот?” – подумал он.

– Ты не идиот, – послышалось из окошка.

“Как это… стыдно”.

– Стыдно тому, у кого видно. А у тебя пока ничего не видно.

Эта реплика отрезвила Сашу. Протянув руку к черному конусу на столе, он заговорил:

– Батюшка, перед вами ядерная боеголовка российской межконтинентальной баллистической ракеты РС-20. На каждой ракете их по десять штук. Всего этих ракет в штатном боеспособном состоянии – сорок четыре. Это ядерный щит нашей родины, гарантия государственной безопасности. Они несут по десять разделяющихся боеголовок, как я уже сказал. Так вот, вчера произошло то, что наука не способна объяснить. В каждой такой боеголовке два заряда, триггер, ядерный запал, и основной, термоядерный заряд. Сначала взрывается ядерный, он провоцирует взрыв главного заряда, чтобы началась…

– Неуправляемая термоядерная реакция, – донеслось из пещеры.

– Да, термоядерная реакция. И происходит взрыв, взрыв водородной бомбы, 500 килотонн каждая боеголовка. Так вот, вчера наши службы обнаружили, что все боеголовки на двенадцати ракетах, расположенных на Дальнем Востоке, перестали излучать рентгеновские лучи. То есть они стали нерадиоактивными. При демонтаже одной боеголовки выяснилось, что все боевые части, состоящие из урана-238, плутония-239 и дейтерида лития, превратились в сахар рафинад. Крепкий такой, полупрозрачный сахар рафинад. Все сто двадцать боеголовок стали…

– Сахарными головками.

– Да. – Саша облизнул губы и замолчал.

В пещере послышалось жевание старца. Он стал что-то пожевывать, громко и с удовольствием отхлебывая воду из бутылки. Саша молчал, слушая, как неторопливо жует и пьет старец.

– Отец Панкратий, – снова заговорил Саша. – Никто не понимает, что случилось. Подменить эти боеголовки было невозможно. Это… просто необъяснимо. И вот еще: в районах размещения РС-20 люди вчера видели стаи странных птиц, птиц странной окраски. Говорили о журавлях, о чайках, что это чайки или журавли странного цвета, оранжевого, синего. Их видели и военные, и гражданские. Местные жители никогда раньше не встречали таких птиц в своих краях.

Старец жевал.

– Это происшествие угрожает безопасности нашей родины, оно может ввергнуть всех нас в ужасную катастрофу. Россия может потерять свой ядерный щит, свою гарантию безопасности.

Старец дожевал, запил, откашлялся. В пещере стало тихо.

– Можете вы объяснить это? – спросил Саша.

Старец молчал.

– Можете помочь? Все знают, что вы с Божьей помощью творите… делаете… свершаете невероятные вещи.

Старец молчал.

Саша вздохнул:

– Нам не на кого больше надеяться, отец Панкратий.

В проеме возникло лицо схимника:

– Что там у тебя еще на столе?

Саша глянул на стол:

– Это обломки боевой части боеголовки. А теперь это просто сахар. Вот, для демонстрации вам сюда доставили…

В пещере послышалось бульканье, потом появилась рука с эмалированной кружкой:

– Давненько я чай с сахаром не пил. Отломи-ка, Саша, мне кусочек.

Саша принял старую кружку голубой эмали, грязную, с облупившимися краями. В ней была вода из той самой бутылки. На поверхности воды плавали сухие чаинки, видимо только что брошенные в кружку старцем. Но едва Саша повернулся к столу, вода в кружке вскипела.

Саша замер, глядя на кипящую воду. Вода кипела. Кружка стала нагреваться. Саша осторожно поставил кружку на стол. Вода покипела и перестала.

Саша завороженно смотрел в голубую кружку.

– Отломи и брось в чай.

Очнувшись, Саша взял обломок полупрозрачной сферы, попытался отломить кусок, но не смог. Сахар был крепкий. Саша ударил обломком о стол. Два кусочка откололись. Он положил их в кружку. Взял ее. Она была уже горячей. Саша протянул кружку в проем. Рука схимника приняла кружку. Схимник опустил глаза. Саша услышал, как он дует на воду. Потом старец отхлебнул:

– Вот, славно…

Пока старец пил, дуя на воду и фыркая, Саша стоял и смотрел на лицо в проеме. Схимник то поднимал глаза, то опускал их. Но даже когда глаза его смотрели вперед из проема, они по-прежнему не фокусировались на Саше, словно глядя сквозь него.

Время шло. Кондиционер в кубе работал, нагоняя холодный воздух. Его струя била Саше в спину, но это не добавляло Саше комфорта, скорее наоборот – раздражало. Этот нагнетаемый воздух, этот пластиковый стол с черной боеголовкой и сахарными обломками, эти железные, наспех сваренные стены с четырьмя яркими лампами наверху, да и сам Саша в своем рабочем синем костюме, пепельном французском галстуке, английских ботинках – все было как-то глупо и нелепо перед этой грубой каменной кладкой, проемом и лицом старца.

Схимник прихлебывал чай, чмокал, что-то бормотал, снова прихлебывал, снова чмокал, снова бормотал. И с каждым звуком в Саше стало нарастать бессильное раздражение. Он не спал эту ночь, безумную, полную напряженных лиц, суеты, текстов и разговоров, перерастающих в крики. То, что происходило сейчас в этом дурацком кубе, было похоже на сон, вывалившийся из всей этой сумасшедшей ночи.

Саше очень захотелось проснуться.

Он вдруг упал на колени.

И заговорил громко:

– Отец Панкратий, послушайте! Вы знаете, где мы все живем, в какой стране, в каком государстве. Здесь все – как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна.

Затворник перестал хлебать чай.

Саша продолжал, с горечью и дрожью в голосе:

– Настоящее у нас – только вот эта боеголовка. Только этот уран, только этот дейтерид лития. Это работает. Если и это станет как бы, тогда здесь не будет вообще ничего. Будет большое пустое место. Вы… вы превращаете вещества. Вы можете очень многое. Вы великий подвижник. Умоляю вас, превратите этот сахар снова в уран, в дейтерид лития. Чтобы все у нас осталось по-прежнему. Вас просят об этом все россияне.

Он смолк, весь дрожа.

В пещере стало тихо. Потом в окошко просунулась рука с кружкой.

– На-ка, Сашок, попей! – громко произнес старец.

Саша с трудом приподнялся с колен. Ноги его дрожали. Он принял горячую кружку обеими руками, боясь уронить. Руки его сильно тряслись. Он поднес кружку к губам и сделал глоток, стуча зубами о край с выщербленной голубой эмалью. Чай был сладковатый. И очень вкусный. Как в детстве. От чая стало спокойней.

Саша перевел дыхание. И отпил еще.

– Допивай! – приказал старец.

Саша послушно и жадно допил. Протянул кружку в окошко.

– Оставь себе, – отпихнул ее затворник.

Саша убрал руку с кружкой. В пещере снова стихло.

– Что нам делать? – спросил Саша.

Старец помолчал, потом спросил:

– Как именуется ваша ракета?

– РС-20.

– Я спрашиваю – как ее имя?

– Имя… “Сатана”. Да. “Сатана”. Так ее назвали… ну, конструкторы.

Старец замолчал. Прошли долгие минуты.

– Отец Панкратий. – Саша всунул свое лицо в проем. – Что нам делать?

В пещере тяжело пахло.

– Спать! – ответил из темноты старец.

– Как… спать?

– Глубоко.

– Зачем?

– Чтобы сны повышли.

Саша перевел дыхание, приходя в себя. Открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но старец опередил его:

– Ступай. Спи!

В пещере послышалась возня, кряхтение, бормотание. Потом все стихло. С кружкой в руке Саша стоял и смотрел в темный проем. Прошло некоторое время. Вдруг в проем вдвинулся камень. И полностью закрыл его. По краям камня слегка выдавилась светло-коричневая масса. Но запаха Саша не почувствовал.

Он стоял, упершись взглядом в глухую стену пещеры. Дурацкий кондиционер все жужжал и дул, дул в спину. Саша стукнул кружкой о камни:

– Отец Панкратий!

За стеной было глухо.

– Ну что же? – бессильно выдохнул Саша, опуская руки.

Стена со всеми своими неровностями, сколами, прожилками и выбоинами тупо стояла перед глазами. В нее захотелось плюнуть.

– Скажи!! – со злобой выкрикнул Саша и замолотил кружкой о стену.

За стеной послышалось слабое, глухое бормотание. Оно было еле различимым. Но – было. Саша припал ухом к камню. Но не смог ничего разобрать. Старец что-то бормотал нараспев. Сообразив, Саша приложил кружку к стене, а к ней ухо, вспомнив, что в последний раз так подростком подслушивал, как старшая сестра за стеной отдавалась своему однокурснику, бородатому, худому и косоглазому, научившему Сашу пить водку и певшему под гитару “переведи меня через майдан”.

Кружка помогла: старец что-то напевал в своей глухой пещере. Это был какой-то совсем простой мотивчик, знакомый с детства. Саша заткнул свободное ухо, чтобы не слышать жужжание чертова кондиционера, весь замер, насторожился. И услышал:
Я тут сидел и горько плакал,
Что мало ел и много какал.

Других слов не было. Старец повторял один куплет. А потом и вовсе замолчал.

Дурацкая детская песенка подействовала на Сашу словно укус невидимого насекомого, могучего и доброго, как лохматая ночная бабочка. Он оцепенел, но как-то по-хорошему. Внутри стало спокойно и уютно. Никуда уже не надо было спешить. Он вдруг с удовольствием вспомнил свой логопедический детский сад и своего дружка, кучерявого большеглазого Марика, придумавшего, сидя на горшке, стихотворение:
пук пук пук
вонюк вонюк вонюк

Марик был хороший, веселый, говорил без умолку, хоть и заикался, как и большинство детей в саду. Отец Марика подарил сыну на день рождения альбом американских марок, шестнадцать из которых Марик отдал Саше. А стишок Марика неожиданным и удивительным образом разошелся по детскому саду, его с удовольствием повторяли не только заикающиеся, картавящие и шепелявившие дети, нянечки и пьянчуга сторож, но и воспитательницы, а веселая музраб сочинила фокстрот “Пук-пук”, и даже мама Саши, женщина интеллигентная, строгая и малоразговорчивая, стала говорить, когда у Саши что-то не получалось: ну вот тебе пук, пук, вот тебе и вонюк, вонюк.

Саша тюкнул кружкой в стену. И понял, что ждать больше нечего. Оглянулся, нажал кнопку в стене.

Куб дрогнул и поплыл вниз. Доплыл до земли. В кубе погас свет.

Саша оказался в темноте. С кружкой в руке вышел из куба на землю. И увидел, что, оказывается, уже наступила ночь. Машина перестала гудеть. В кабине горел свет. Было видно солдата. Но свет быстро погас и там.

Саша попытался оглядеться в кромешной южной темноте. Было и тепло, и прохладно. В кустах пели цикады. Слышался шорох прибоя. Луна вышла из-за единственного облака и осветила все вокруг: скалу, машину. И спящих вповалку на земле людей.

Саша подошел к ним.

Генерал лежал навзничь, раскинув руки и ноги, и громко, равномерно храпел. На его левой ноге лежала голова пузатого; тот храпел шумно, бормоча и хлюпая губами, луна посверкивала в иконке на его животе. На правой генеральской ноге покоилась голова белоусого; он спал, тонко и жалобно постанывая и периодически вздрагивая телом. Рядом спал Евгений; его ноги крепко обнимал во сне, хрипя и присвистывая носом, козлобородый. Здесь же лежал, скорчившись и прижавшись щекой к бедру Евгения, человек из СРИ. Рядом, подложив под голову генеральскую ладонь и запрокинув ноги в жокейских сапогах на подрагивающую во сне задницу белоусого, раскинулся мужчина с суровым лицом. Рыжекудрая дама, как на подушке, спала на ягодицах козлобородого. Поодаль вповалку спали нацгвардейцы, капитан и адъютант генерала.

Игумен спал сидя, привалившись спиной к скале. Освещенное луною лицо его было мертвенно-бледным.

“Почему он был так пассивен? – подумал Саша. – Ничего не говорил, стоял столбом. Стоял, стоял… Как Столпник…”

Саше вдруг показалось, что игумен мертв. Бросив кружку на землю, он подошел к нему. Наклонился. Лицо настоятеля светилось бледно-серым. От него повеяло холодом. Складки лица кожи ожили, задвигались, словно чешуя, стали наползать одна на другую, прикрытые веки просели в глазницы, провалились на дно, на дны на дни двух темных черных дёрных колодцев холодцев воротцев рот урод наоборот с шипением раскрылся разломился развалился рыхлою могилою земляною силою:

– СПАТЬ ПАСТЬ!

Симулянт и баламут Навальный самоотравился латвийским ядом.

Проверка связи - есть ли здесь кто-то живой?)
Если есть и осталось желание узнавать что-то сущностное по общ.-пол. повестке, мои искреннии рекомендации:
https://pltrk.ru/
https://t.me/pltrk
https://t.me/energo3

ниже один из материалов

Симулянт и баламут Навальный самоотравился латвийским ядом.

Понятно, что ЛеМонд даёт выжимку, crème de la crème — но и понятно, что дед-то наш поехал не хуже Лукашенки («Латвия лязгает Новичком!») и ментов, пытавшихся посадить Голунова («сам себе симулянт!»).

Конечно, он сам в это не верит. Но опасна даже ситуация, в которой страной руководит человек, предполагающий, что в это поверит хоть кто-нибудь, а тем более — руководители государств-контрагентов.

И Путин после этого ещё в ООН выступает с серьёзным видом?

Collapse )

Обнулить Öбнуление

За прошедшие 10-лет в России произошло невиданное прежде событие - многие из тех, кому сейчас 60-70, смогли включиться, заинтересоваться происходящем в обществе.
Не на уровне Малахова и Петросяна, а с просмотрами роликов на Youtube, высказыванием собственной позиции в социальных сетях.

Таких пожилых (а также чувствующих себя вполне современными 60-70-летних) людей в России сейчас сотни тысяч.
Из-за того, что они стали разбираться в информации, сегодня многие из них напуганы - смертью близких и знакомых от коронавируса, противоречивой информацией о пандемии.
Они знают свои болячки, хронические заболевания, ситуацию с медициной у себя в регионах и справедливо опасаются, что могут умереть, заразившись COVID-19.

Многие из них стойко вынесли самоизоляцию.
Некоторые за прошедшие 3 месяца ни разу не выходили из дома (даже за продуктами, если была такая возможность -- выручали доставка, родственники, соц.службы). Они старались сберечь себя, потому что полагают себя полезными.
Когда Путин предлагает им прийти на избирательные участки или пригласить к себе сотрудников ТИКов, они не хотят рисковать.
И потому, что так долго просидели, а порой из чувства протеста, п.ч. назначение голосования на 1 июля многих ввергло в растерянность и оскорбило.
Будучи осведомленными, некоторые из них не доверяют выездным урнам или электронному голосованию. Будучи осторожными, они не придут на голосование по поправкам в Конституцию.

И когда на совещании, где Путиным принималось решение о голосовании "1 июля", в т.ч. по причине, что гражданам не терпится воспользоваться своим "право реализовывать свои конституционные права на управление государством", то это стало предательство значительной части группы этих уязвимых людей, которые впервые за нашу историю (раньше они или доживали или голосовали, как предлагает партия и правительство) стали субъектными. И по-прежнему хотят быть субъектными.

Антикоронакризис: План Штаба по Отскоку от Днища

(давненько я здесь не был)
Мы дождались публикации всех планов основных политических сил. Поскольку не все читали, оконтурим:

[чтобы вам не копаться в записях, если вас интересует только кто это "мы", можете просто по ссылке пройти или отсюда начать ]

Collapse )