Капитан ТС (vbulahtin) wrote,
Капитан ТС
vbulahtin

Categories:

Про кораблекрушения и злобу

В раздел "Литература"
Короткий фрагмент из В.Гюго ("Человек, который смеется"), который повествует почти обо всем -- о людях, карьере, злобе нищих на богатых, Англии, море... (и всё-таки до наших классиков не дотягивает)):
"Прежде всего люди спешат проявить неблагодарность.
Не преминул поступить таким образом и Баркильфедро.

Облагодетельствованный Джозианой, он, конечно, только и думал о том, как бы ей за это отомстить.

Однажды Баркильфедро обратился к Джозиане:
— Не захочет ли ваша светлость осчастливить меня?
— Чего ты хочешь? — спросила Джозиана.
— Получить должность.
— Должность? Ты?
— Да, ваша светлость.
— Что за фантазия пришла тебе просить должности? Ты ведь ни на что не годен.
— Потому-то я вас и прошу.
Джозиана рассмеялась.
— Какую же должность из всех, для которых ты не пригоден, тебе хотелось бы получить?
— Место откупорщика океанских бутылок.
Джозиана рассмеялась еще веселее:
— Что это такое? Ты шутишь?
— Нет, ваша светлость.
— Хорошо. Для забавы буду отвечать тебе серьезно. Кем ты хочешь быть? Повтори.
— Откупорщиком океанских бутылок.
— При дворе все возможно. Неужели есть такая должность?
— Да, ваша светлость.
— Для меня это ново. Продолжай.
— Такая должность существует.
— Поклянись душой, которой у тебя нет.
— Клянусь.
— Нет, тебе невозможно верить.
— Благодарю вас, ваша светлость.
— Итак, ты хотел бы… Повтори еще раз.
— Распечатывать морские бутылки.
— Такая обязанность, должно быть, не слишком утомительна. Это почти то же, что расчесывать гриву бронзовому коню.
— Почти.
— Ничего не делать… Такое место действительно по тебе. К этому ты вполне пригоден.
— Видите, и я кое на что способен.
— Перестань шутить! Такая должность в самом деле существует?
Баркильфедро почтительно приосанился:
— Ваш августейший отец — король Иаков Второй, ваш зять — знаменитый Георг Датский, герцог Кемберлендский. Ваш отец был, а зять и поныне состоит лорд-адмиралом Англии.
— Подумаешь, какие новости ты мне сообщаешь. Я и без тебя это отлично знаю.
— Но вот чего не знает ваша светлость: в море попадаются три рода находок — те, что лежат на большой глубине, те, что плавают на поверхности, и те, что море выбрасывает на берег.
— Ну и что же?
— Все эти предметы, _легон, флоутсон и джетсон_, являются собственностью генерал-адмирала.
— Ну?
— Теперь ваша светлость понимает?
— Ничего не понимаю.
— Все, что находится в море, все, что пошло ко дну, все, что всплывает наверх, все, что прибивает к берегу, — все это собственность генерал-адмирала.
— Допустим. Что ж из этого?
— Все, за исключением осетров, которые принадлежат королю.
— А я думала, — сказала Джозиана, — что все это принадлежит Нептуну.
— Нептун — дурак. Он все выпустил из рук, позволил англичанам завладеть всем.
— Кончай скорей!
— Находки эти называются морской добычей.
— Прекрасно.
— Они неисчерпаемы. На поверхности моря всегда кто-нибудь плавает, волна всегда что-нибудь пригонит к берегу. Это контрибуция, которую платит море. Англичане берут таким образом с моря дань.
— Ну и прекрасно. А дальше?
— Ваша светлость, таким образом океан создал целый департамент.
— Где?
— В адмиралтействе.
— Какой департамент?
— Департамент морских находок.
— Ну?
— Департамент этот состоит из трех отделов: Легон, Флоутсон и Джетсон, и в каждом отделе сидит чиновник.
— Ну?
— Допустим, какой-нибудь корабль, плавающий в открытом море, хочет послать уведомление о том, что он находится на такой-то широте, или встретился с морским чудовищем, или заметил какой-то берег, или терпит бедствие, тонет, гибнет и прочее; хозяин судна берет бутылку, кладет в нее клочок бумаги, на котором записано это событие, запечатывает горлышко и бросает бутылку в море. Если бутылка идет ко дну, это касается начальника отдела Легон, если она плавает — начальника отдела Флоутсон, если волны выбрасывают ее на сушу — начальника отдела Джетсон.
— И ты хочешь служить в отделе Джетсон?
— Совершенно верно.
— И это ты называешь должностью откупорщика океанских бутылок?
— Такая должность существует.
— Почему тебе это место нравится больше первых двух?
— Потому что оно в настоящее время никем не занято.
— В чем состоят эти обязанности?
— Ваша светлость, в тысяча пятьсот девяносто восьмом году один рыбак, промышлявший ловлей угрей, нашел в песчаных мелях у мыса Эпидиум засмоленную бутылку, и она была доставлена королеве Елизавете; пергамент, извлеченный из этой бутылки, известил Англию о том, что Голландия, не говоря никому ни слова, захватила неизвестную страну, называемую Новой Землей, что это случилось в июне тысяча пятьсот девяносто шестого года, что в этой стране медведи пожирают людей, что описание зимы, проведенной в этих краях, спрятано в футляре из-под мушкета, подвешенном в трубе деревянного домика, построенного и покинутого погибшими голландцами, и что труба эта сделана из укрепленного на крыше бочонка с выбитым дном.
— Не понимаю всей этой чепухи.
— А Елизавета поняла: одной страной больше у Голландии, значит одной страной меньше у Англии. Бутылка, содержавшая это известие, оказалась вещью значительной. Было издано постановление о том, что отныне всякий, нашедший на берегу запечатанную бутылку, должен под страхом повешения доставить ее генерал-адмиралу Англии. Адмирал поручает особому чиновнику вскрыть бутылку и, если "содержимое оной того заслуживает", сообщить о нем ее величеству.
— И часто доставляют в адмиралтейство такие бутылки?
— Редко. Но это ничего не значит. Должность существует, и тот, кто занимает ее, получает в адмиралтействе специальную комнату для занятий и казенную квартиру.
— И сколько же платят за этот способ ничего не делать?
— Сто гиней в год.
— И ты беспокоишь меня из-за такой безделицы?
— На эти деньги можно жить.
— Нищенски.
— Как и подобает таким людям, как я.
— Сто гиней! Ведь это ничто.
— Того, что вы проживаете в одну минуту, нам, мелкоте, хватит на год. В этом преимущество бедняков.
— Ты получишь это место.

Должность "откупорщика океанских бутылок" на самом деле не была такой уж нелепой, какою она казалась со слов Баркильфедро.

Гарсиа Феррандес в своем "Морском путеводителе" протестовал против разграбления потерпевших крушение судов и расхищения прибрежными жителями выброшенных морем вещей; протест, который в наши дни был бы сочтен простым витийством, произвел в Англии сенсацию и принес пострадавшим от кораблекрушения ту выгоду, что с тех пор их имущество уже не растаскивалось крестьянами, а конфисковывалось лорд-адмиралом.

Все, что выбрасывало море на английский берег, — товары, остовы судов, тюки, ящики и прочее, — все принадлежало лорд-адмиралу (в том-то и заключалась значительность должности, о которой ходатайствовал Баркильфедро); особенно привлекали внимание адмиралтейства плававшие на поверхности моря сосуды, содержавшие в себе всякие известия и сообщения.

Кораблекрушения — вопрос, серьезно занимающий Англию.
Жизнь Англии в мореплавании, и потому кораблекрушения составляют вечную ее заботу.
Море причиняет ей постоянное беспокойство. Маленькая стеклянная фляжка, брошенная в море гибнущим кораблем, содержит в себе важные и ценные со всех точек зрения сведения — сведения о судне, об экипаже, времени и причине крушения, о ветрах, потопивших корабль, о течении, прибившем фляжку к берегу.
Должность, которую занимал Баркильфедро, уничтожена более ста лет тому назад, но в свое время она действительно приносила пользу.
Последним "откупорщиком океанских бутылок" был Вильям Хесси из Доддингтона в Линкольне.
Человек, исполнявший эту обязанность, являлся как бы докладчиком обо всем, что происходит в море. Ему доставлялись все запечатанные сосуды, бутылки, фляжки, выброшенные прибоем на английский берег; он один имел право их вскрывать, он первый узнавал их тайну; он разбирал их и, снабдив ярлыками, записывал в реестр; отсюда и пошло до сих пор еще употребляемое на островах Ла-Манша выражение: "водворить плетенку в канцелярию".
Правда, была принята одна мера предосторожности: все эти сосуды могли быть распечатаны только в присутствии двух представителей адмиралтейства, приносивших присягу не разглашать тайну и совместно с чиновником, заведующим отделом Джетсон, подписывавших протокол о распечатании.
Так как оба "присяжных" были связаны своим клятвенным обязательством, то для Баркильфедро открывалась некоторая свобода действий, и в известной мере от него одного зависело скрыть какой-либо факт или предать его гласности.

Эти хрупкие находки были далеко не такими редкими и незначительными, как Баркильфедро говорил Джозиане.

Иногда они довольно быстро достигали земли, иногда на это требовались долгие годы, — все зависело от ветров и течений. Обычай бросать в море бутылки теперь почти вывелся, так же как и обычай вешать ex voto перед изображениями святых, но в те времена люди, смотревшие в глаза смерти, любили таким способом посылать богу и людям свои последние мысли, и иногда в адмиралтействе скоплялось много подобных посланий.

Пергамент, хранящийся в Орлеанском замке и подписанный графом Сэффолком, лорд-казначеем Англии при Иакове I, гласит, что в течение одного только 1615 года в адмиралтейство было доставлено и зарегистрировано в канцелярии лорд-адмирала пятьдесят две штуки засмоленных склянок, банок, бутылок и фляг, содержавших известия о гибнущих кораблях.

Придворные должности похожи на капли масла, которые, расплываясь, постепенно захватывают все более широкое поле.
Таким путем привратник становится канцлером, а конюх — коннетаблем.
На должность, которую выпрашивал и получил Баркильфедро, назначался обычно человек, облеченный доверием.
Так пожелала Елизавета.
При дворе доверие подразумевает под собой интригу, а интрига означает повышение в чинах. Чиновник этот в конце концов стал в некотором роде значительной персоной. Он был клерком и в придворной иерархии следовал непосредственно за двумя раздатчиками милостыни. Он имел право входа во дворец, — правда, скромного входа (humilis introitus), но перед ним открывались двери даже королевской спальни; обычай требовал, чтобы в некоторых случаях он оповещал королевскую особу о своих находках, часто весьма любопытных: в них бывали завещания людей, потерявших всякую надежду остаться в живых, прощальные письма родным, сообщения о хищениях груза и других преступлениях, совершенных в море, дарственные записи в пользу короны и т. д.; "откупорщик океанских бутылок" поддерживал непосредственные сношения с двором и время от времени давал королю отчет о вскрытых им находках.
Это был "черный кабинет" по делам океана.

Елизавета, охотно говорившая по-латыни, спрашивала обычно у Темфилда из Колея в Беркшире, который занимал при ней должность чиновника Джетсон и вручал ей такие выброшенные морем послания:
— Quid mihi scribit Neptunus? (Что пишет мне Нептун?)
Ход был проделан.
Термит добился своего. Баркильфедро проник к королеве.
Это было именно то, к чему он стремился.
Чтобы создать свое благополучие?
Нет.
Чтобы разрушить благополучие других.
Это гораздо приятнее.
Вредить ближнему — высшее наслаждение.
Далеко не всем дано испытывать смутное, но необоримое желание причинять другому вред и ни на минуту не забывать о своем намерении. Баркильфедро был удивительно настойчив. В осуществлении своих замыслов он отличался мертвой хваткой бульдога. Он испытывал мрачное удовлетворение от сознания собственной непреклонности. Только бы чувствовать в своих руках добычу или хотя бы знать, что зло будет нанесено неизбежно, — больше ему ничего не надо было.

Он готов был сам дрожать от холода, лишь бы этот холод заморозил другого.
Быть злым — роскошь.
Человек, который слывет бедным, да и на самом деле беден, обладает одним лишь сокровищем, от которого он не откажется ни за какие другие; это сокровище — его злоба.
Все дело в удовлетворении, которое испытываешь, сыграв с кем-нибудь скверную штуку.
Эта радость дороже всяких денег. Чем хуже для жертвы, тем лучше для шутника.
Кэтсби, сообщник Гая Фокса в пороховом заговоре папистов, говорил: "Я и за миллион фунтов стерлингов не отказался бы от радости увидеть, как взлетает в воздух парламент".

Кто был Баркильфедро? Самым ничтожным и самым ужасным существом. Завистником.

При дворе зависть всегда найдет себе применение. Там много наглецов, бездельников, богатых лодырей, жадных до сплетен, искателей соломинки в чужом глазу, злопыхателей, осмеянных насмешников, глупых остряков, и все они нуждаются в услугах завистника.
Как отрадно послушать хулу на своего ближнего!
Из завистников выходят ловкие шпионы.
Между врожденной страстью — завистью и развившимся в обществе особым ремеслом — шпионством есть глубокое сходство.
Шпион, как собака, выслеживает добычу для других; завистник, как кошка, выслеживает ее для себя.
Звериный эгоизм — вот существо завистника.
У Баркильфедро были другие особенности: он был скромен, скрытен, но всегда ставил себе определенную цель.
Он все хранил про себя и копил в себе злобу.
Великая низость идет об руку с великим тщеславием. К Баркильфедро благоволили те, кого он забавлял, остальные ненавидели его; но он чувствовал, что ненавидящие относятся к нему с пренебрежением, а благосклонные — с презрением.
Он постоянно сдерживал себя. Под личиной враждебной покорности в нем кипели оскорбленные чувства. Он возмущался, как будто негодяи имеют право на негодование. Ярость, не дававшая ему ни минуты покоя, никогда не проявлялась у него внешне. Он был способен вынести любые оскорбления. Его терзали мрачные порывы злобы и пожирало вечно тлевшее в его душе пламя, но никто об этом даже не догадывался.
Втайне Баркильфедро был холерик, но он всегда улыбался.
Он был обходителен, услужлив, учтив и угодлив. Он кланялся всем и каждому.
Малейшее, дуновение ветерка склоняло его до земли. Легко добиться счастья тому, у кого вместо позвоночного столба гибкая тростинка.
Таких скрытных и ядовитых людей больше, чем мы думаем. Они зловеще шныряют вокруг нас. Зачем они существуют на свете? Какой мучительный вопрос! Его постоянно задает себе мечтатель и никогда не может разрешить мыслитель. Поэтому печальные взоры философов всегда устремлены к той сумрачной вершине, которую именуют роком и с высоты которой огромный призрак зла бросает на землю пригоршни змей.
У Баркильфедро было тучное тело и худое лицо. На жирном туловище узкая головка. У него были короткие, плоские рубчатые ногти, узловатые пальцы, жесткие волосы, далеко расставленные друг от друга глаза, лоб преступника, широкий и низкий. Раскосые глаза с подлым выражением прятались под нависшими бровями. Длинный, острый, горбатый нос почти соприкасался со ртом. Если бы облачить Баркильфедро в одежду римских императоров, он был бы похож на Домициана. Его желтое лицо казалось вылепленным из какой-то клейкой массы, а неподвижные щеки — из воска; множество продольных и поперечных морщин свидетельствовали о всевозможных пороках; у него была широкая нижняя челюсть, тяжелый подбородок и большие мясистые уши. Когда он молчал, из-под верхней губы, приподнятой острым углом, видны были, при взгляде на него сбоку, два зуба. Казалось, эти зубы смотрят на вас. Ведь зубы могут смотреть, так же как глаза — кусаться.
Терпеливость, сдержанность, умеренность, осторожность, скромность, любезность, уступчивость, мягкость, вежливость, трезвость и целомудрие — все эти добродетели дополняли и совершенствовали образ Баркильфедро. То, что он обладал ими, было клеветой на них.


Обосноваться при дворе можно двояким способом: либо на облачных высотах — тогда вы окружены ореолом величия, либо в грязи — и тогда в ваших руках сила.
В первом случае вы пребываете на Олимпе, во втором — располагаетесь в гардеробной.
Обитатель Олимпа повелевает только громами; тот, кто живет при гардеробной — полицией.
Здесь, в гардеробной, вы найдете все атрибуты королевской власти, а иногда, — ибо гардеробная место предательское, — и орудия кары.
Первым условием такого могущества является ничтожество. Если вы хотите быть сильным, будьте незаметным. Будьте ничем. Свернувшаяся кольцом спящая змея является в одно и то же время символом бесконечности и нуля.
Такая змеиная удача выпала и на долю Баркильфедро.
Он прополз туда, куда стремился.
Плоские паразиты проникают всюду. В кровати Людовика XIV водились клопы, а в его политике действовали иезуиты.
В нашем мире нет ничего несовместимого.
Жизнь напоминает маятник. Тяготеть к чему-либо — значит качаться из стороны в сторону. Один полюс стремится к другому. Франциску I необходим Трибуле, Людовику XV — Лебель. Существует глубокое сходство между "высшим величием" и крайним ничтожеством.
Управляет ничтожество. Это совершенно понятно. Нити находятся в руках того, кто внизу.
Он занимает самую удобную позицию.
Он все видит, и к нему прислушиваются.
Он — око правительства.
В его распоряжении — ухо короля.
Если в вашем распоряжении ухо короля, то это значит, что вы можете по собственному усмотрению открывать и защелкивать дверь королевского сознания и всовывать туда все, что вам заблагорассудится. Ум короля — ваш шкаф. Если вы тряпичник — он превращается в вашу корзинку. Уши королей принадлежат не им, и поэтому, сказать по правде, эти бедняги не вполне ответственны за свои поступки. Тот, кто не владеет своими мыслями, не распоряжается и своими действиями. Король всегда повинуется.
Кому?
Какому-нибудь мерзавцу, который жужжит у него над ухом. Черной мухе, исчадию бездны.
В этом жужжании — приказ. Король всегда правит под чью-то диктовку.
Монарх повторяет вслух, подлинный властитель диктует шепотом.
И те, кто умеет уловить этот шепот и услышать, что именно подсказывает он королю, — настоящие историки.

Баркильфедро был таким веселым и сговорчивым, таким безобразным и злоязычным, он был так неспособен заступиться за кого-либо и проявить верность кому бы то ни было, что нет ничего странного в том, что он стал в конце концов необходим королеве.

Отравлять постепенно, уколами — это верх искусства.
В королевские дворцы проникнуть нетрудно: в этих коралловых сооружениях существуют внутренние ходы, о существовании которых очень быстро догадывается полип, называемый царедворцем; найдя готовый ход, он расширяет его, а если нужно, проделывает новый. Чтобы попасть во дворец, достаточно какого-нибудь предлога.
Воспользовавшись в качестве такого предлога своей службой, Баркильфедро в очень короткое время сделался для королевы тем, чем он был и для герцогини Джозианы, — привычным и забавным домашним животным. Сорвавшееся у него однажды с языка остроумное словечко помогло ему раскусить королеву: теперь он знал, чем можно заслужить милость ее величества.
...он сделал вывод: нравится, когда язвят.
Итак, ему дозволялось быть злоязычным.
С этого дня Баркильфедро дал волю своему любопытству и своей злости. Его никто не смел одернуть, все его боялись. Тот, кто смешит короля, гроза для всех остальных.
Баркильфедро стал всесильным шутом.
Ежедневно пробирался он вперед своим подземным ходом. В Баркильфедро нуждались. Некоторые вельможи до такой степени дарили его своим доверием, что в случае нужды поручали ему то или иное гнусное дело.
Двор — это целая система зубчатых колес. Включившись в эту систему, Баркильфедро стал ее двигателем. Обратили ли вы внимание на то, что в некоторых механизмах двигательное колесо очень мало?

Королям не нравится, чтобы кто-то рядом с ними претендовал на величие. Талант Баркильфедро заключался в том, что он непрерывно умалял достоинства лордов и принцев, благодаря чему возрастало величие королевы.

Влияние Баркильфедро на королеву было незаметно со стороны, но пустило глубокие корни. Нет ничего более трудного, чем удалить такие придворные плевелы; они почти не дают ростков, и их не за что ухватить.

Баркильфедро, неудачливый кандидат в священнослужители, учился всему понемногу, а потому, как это бывает обычно в подобных случаях, не знал ничего. Можно стать жертвой мнимого всезнайства. Сколько на свете таких, можно сказать, бесплодных ученых, у которых на плечах вместо головы бочка Данаид. Чем только ни набивал Баркильфедро свою голову, все напрасно — она оставалась пустой.
Ум, как и природа, не терпит пустоты. Природа заполняет пустоту любовью; ум нередко прибегает для этого к ненависти. Ненависть дает ему пищу.
Существует ненависть ради ненависти; искусство ради искусства более свойственно натуре человека, чем принято думать.
Люди ненавидят. Надо же что-нибудь делать.
Беспричинная ненависть ужасна. Это ненависть, которая находит удовлетворение в самой себе.
Медведь живет тем, что сосет свою лапу.
Но это не может длиться без конца. Лапу надо питать. Медведю необходим какой-нибудь корм.
Ненависть сладостна сама по себе, и на некоторое время ее хватает, но в конце концов она должна устремиться на определенный предмет.
Злоба беспредметная истощает, как всякое наслаждение в одиночестве. Она похожа на стрельбу холостыми патронами. Эта игра увлекает лишь в том случае, если можно пронзить чье-либо сердце.
Нельзя ненавидеть только ради того, чтобы прослыть ненавистником. Необходима цель — мужчина или женщина, кто-то, кого стремишься погубить.

Если бы Джозиана могла разобраться в черной душе Баркильфедро, если бы она узнала, что скрывается за его улыбкой, эта надменная высокопоставленная особа затрепетала бы. Но сны ее были безмятежно спокойны, она даже не подозревала, что таилось в этом человеке.
Нежданное обрушивается неизвестно откуда. Страшны глубинные источники жизни. Нет малой ненависти. Ненависть всегда огромна. Она сохраняет свои размеры даже в самой ничтожной твари и остается чудовищной. Всякая ненависть сильна уже тем, что она — ненависть. Слону, которого ненавидит муравей, грозит опасность.
Еще не нанеся удара, Баркильфедро уже радостно предвкушал зло, которое собирался совершить. Он пока не знал еще, что именно он предпримет против Джозианы. Но намерение его было твердо. И одно уже такое решение значит немало.
Он не надеялся уничтожить Джозиану; это было бы слишком большой удачей. Но оскорбить ее, унизить, причинить ей горе, увидеть, как покраснеют от слез бессильной ярости эти прекрасные глаза, — вот что он считал бы удачей. И на нее он рассчитывал. Не напрасно природа одарила его такой настойчивостью, такой страстной жаждой причинять страдания другим.

Какая же за это ждала его награда? — спросим мы. Огромная: радость отплатить злом за добро.
Кто такой завистник? Неблагодарный. Он ненавидит солнце, которое освещает и согревает его.
Подвергнуть Джозиану тому, что назвали бы теперь вивисекцией, видеть, как она корчится в судорогах на анатомическом столе, не торопясь резать ее живую на части — вот какие мечты лелеял Баркильфедро.
Палач, орудуя раскаленным железом, обжигается сам, но не обращает на это внимания. Вы ничего не чувствуете, так как другой страдает больше. Видя, как мучится тот, кого пытают, вы не ощущаете собственной боли.
Вреди как можно больше, а там — будь что будет.
Причиняя ближнему зло, вы береге на себя ответственность. Подвергая другого опасности, вы рискуете собой, так как сцепление различных обстоятельств может привести к неожиданному крушению и вашу судьбу. Истинно злой человек не останавливается даже перед этим. Его радуют терзания страдальца. Его приятно щекочут эти муки. Веселье злодея ужасно. Он чувствует себя отлично при виде пытки. Герцог Альба грел руки у костров, на которых жгли людей. Огонь — страдание, его отблеск — радость. Невольно содрогаешься при мысли о том, какие выводы можно сделать из подобных противопоставлений. Темные стороны души непостижимы.

"Алчность", "честолюбие" — эти слова означают, что кто-то приносится в жертву для удовлетворения аппетита другого. Как печально, что даже понятие "надежда" может быть извращено! Таить зло против кого-нибудь — значит желать ему зла. Почему не добра? Не потому ли, что наша воля устремлена преимущественно в сторону зла? Самая тяжелая задача — постоянно подавлять в своей душе желание зла, с которым так трудно бороться. Почти все наши желания, если хорошенько разобраться в них, содержат нечто такое, в чем нельзя признаться. Но у законченного злодея — а такого рода гнусное совершенство существует — вырабатывается правило: чем хуже для других, тем лучше для меня. Совесть его — мрачный вертеп.
...
Впрочем, объясняя себе свое поведение, он приводил весьма убедительные доводы. Не думайте, что негодяи не питают к себе уважения. Они оправдываются в своих поступках, произнося высокопарные монологи, и свысока смотрят на окружающих. Как! Эта Джозиана подала ему милостыню! Она, как нищему, швырнула ему несколько лиаров из своего несметного богатства! Она поработила его этой нелепой должностью! Если он, Баркильфедро, почти духовное лицо, человек, одаренный такими крупными и разнообразными способностями, ученый муж, имеющий все основания получить титул его преподобия, должен заниматься описью черепков вроде тех, которыми Иов соскребывал гной со своих струпьев, если он вынужден проводить свою жизнь в мерзкой канцелярии и с важностью раскупоривать глупые бутылки, покрытые слоем ила и морских ракушек, читать заплесневелые пергаменты, истлевшие бестолковые послания, грязные обрывки завещаний, какой-то неудобочитаемый вздор, — во всем этом виновата Джозиана.
И эта тварь еще смеет говорить ему "ты"!
Да неужели он не отомстит за себя, не проучит это ничтожество?
Нет, погоди! Есть еще на свете справедливость!

Tags: Литература
Subscribe

  • Очередная встреча России и США

    Кстати, вот про этот сюжет в этом блоге было сразу несколько заметок. Одну я недавно ставил Оригинал взят у vbulahtin в Что касается…

  • С праздником, сепаратисты

    Подумал бегло, а что бы припомнить хорошего про сепаратистов из Северной Америки, дерзнувших создать непризнанное поначалу государство: -- для…

  • Выдать свои кибератаки за чужие_почему Vault7

    Развитие скандала, связанного с очередным корпусом открытых общественности секретных документов, конечно, будут блокировать всеми возможными…

promo vbulahtin october 31, 2013 17:34 42
Buy for 20 tokens
Еще раз хвастаюсь статьёй в газете "Завтра" в честь 170-летнего юбилея со дня рождения незаслуженно забытого Г.И.Успенского (под катом привожу авторский вариант - почти все фото плохого качества, но их не было в Интернете до моих заметок про Успенского в этом блоге). В основном, всё уже…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment