Капитан ТС (vbulahtin) wrote,
Капитан ТС
vbulahtin

Categories:

Не так просто приспособить этих людей, т.к. они не вписываются в схемы

Сегодня очередная годовщина рождения В.Шукшина, дата смерти В.Высоцкого.

Каждый раз удивляет, как политические деятели пытаются привести кого-то из русских классиков в свой стан.

Особенно забавны либералы -- ну с Ф.Достоевским или Г.Успенским, положим, они понимают, что не совладать -- но Пушкина, Чехова, Л.Толстого либерал регулярно рассаживают в свои уделы (Чехова, Карл!)).

Шукшина с Высоцким тоже совсем не просто поймать в либеральные сети, хотя их старательно ловят).

Оригинал взят у vbulahtin в Биография о настоящем ватнике_В.Шукшин

А.Варламов -- отрывок из книги "Русский Гамлет" (и как-то так получается, что вата -- это определенное гамлетовское состояние с вечным "быть или не быть?" -- или "двигатель внутреннего сгорания с почти стопроцентным КПД... вечный двигатель, созданный вопреки законам физики")):
"Практически во всех историях про Шукшина можно найти упоминание о его знакомстве со знаменитым советским кинорежиссером Иваном Александровичем Пырьевым, который однажды вечером, поссорившись с женой, актрисой Мариной Ладыниной, вышел из дома на Котельнической набережной на улицу и столкнулся там с молодым земляком, не знавшим, где приклонить голову.

В соответствии с этой легендой Пырьев позвал парня к себе, проговорил с ним всю ночь, излил душу и поведал, что есть такая профессия — кино снимать, но предупредил, как это трудно русскому человеку — работать в кино, евреи замучают, что для описываемого времени, когда шла борьба с безродными космополитами, звучало особенно злободневно. Земляк загорелся и решил, что тоже станет режиссером.

Писала об этом сюжете в своих мемуарах сестра Василия Макаровича Наталья, писал Юрий Никулин, писал Василий Белов, рассказывала в интервью актриса Лидия Чащина и сокурсники Шукшина режиссеры Валентин Виноградов и Александр Витальевич Гордон. Но главное — высказался сам Шукшин.
«После войны я совсем мальчишкой ушел из села. <…> Исколесил всю страну и очутился в Москве. Помню, нужно мне было где-то переночевать, а денег не было. Пристроился я на скамейке на набережной. Вдруг около меня остановился какой-то человек, покурить, видно, вышел. Познакомились. Оказалось — земляки. Он тоже из Сибири, с Оби. Узнав, что я с утра не ел, повел меня к себе. Допоздна с ним чаи гоняли и говорили, говорили…».
...
Это «по-сибирски затесался в квартиру» вряд ли можно, а тем более нужно было выдумывать. Ни Белову, ни Шукшину. Молодой Шукшин мог искать встречи с сильными мира сего, а тем более ежели они земляки (землячество для Шукшина — непреложная ценность), это абсолютно вписывается в его творческую, жизненную стратегию, это как раз то, что он перенял у матери, другое дело, что, судя по всему, никакой прямой практической пользы знакомство с Пырьевым ему не принесло, хотя как знать, возможно, именно глядя на Пырьева, на его фильмы, на его успех, на его жизнь и красавицу-жену, он и захотел стать режиссером.
Принято считать, что встреча произошла в 1954 году, об этом пишет в своих мемуарах сестра Шукшина Наталья, об этом говорится в примечаниях к восьмитомнику Шукшина, но едва ли с подобной датировкой можно согласиться. Встреча произошла раньше (до флота и до учительства на Алтае), о чем упоминал и сам Василий Макарович, — и, по логике вещей, самое позднее и самое вероятное, когда она могла случиться, — 1949 год, Шукшин тогда работал в Щербинке и часто бывал в Москве. ...
отметем популярные байки о том, что Шукшин не знал, что есть-де такая профессия — режиссер и думал, будто бы актеры на площадке сами договариваются, кто и что будет говорить (как любит рассказывать, например, Александр Митта).
«Бред собачий! Так говорят только люди, которые его не знали!» — отзывался на слова Митты режиссер Валентин Виноградов, а далее следовала ссылка на уже упоминавшуюся выше встречу Шукшина с Пырьевым: «Историю с поступлением во ВГИК мне Шукшин рассказывал лично: „Сидел я как-то на лавочке, вдруг ко мне подсел Пырьев. Слово за слово, Пырьев рассказал мне, кто он, жаловался на баб, мол, одни проблемы от них. Я с ним согласился. Потом спросил: ‘Хочу в искусство идти, куда бы мне поступить?‘ Пырьев предложил поступать во ВГИК, на режиссерский. Подготовившись, я пошел сдавать экзамены. Перед поступлением хорошо принял на душу для храбрости и — вперед!”»
Это тоже — что характерно — не более чем легенда, но в воспоминаниях Виноградова есть одна любопытная, безусловно, психологически точная, хоть и не соответствующая действительности деталь: «Когда я увидел его впервые, он показался мне на диво странным. Какой нормальный человек придет поступать во ВГИК в гимнастерке и солдатских сапогах?
Сразу пошел слух: Шукшин — сын секретаря Алтайского обкома партии и поэтому поступит по блату. Потом, конечно, выяснилось, что это не так».


А вот выдержка из статьи Г. Бочарова «Если говорить о Шукшине», опубликованной 24 ноября 1974 года в «Комсомольской правде»: «На приемных экзаменах во ВГИКе, где я с 1944 года работаю по сей день, Шукшин произвел на меня неизгладимое впечатление. Прежде всего тем, что напомнил мне всем своим обликом молодого Фадеева. Даже одежда была та же. Гимнастерка, перетянутая ремнем, галифе…»

Шукшин — это двигатель внутреннего сгорания с почти стопроцентным КПД.
Или — если вспомнить рассказ «Упорный» про Моню Квасова — вечный двигатель, созданный вопреки законам физики.
...как ни относись к советской власти, надо признать, что только благодаря ей и победившему социализму он смог стать режиссером.
Ни в каком Голливуде, ни в каком итальянском неореализме, ни в какой великой французской режиссерской школе парень с его социальным положением в режиссеры, скорей всего, не пробился бы.

В актеры — еще может быть, в режиссеры — никогда.
Шукшин в этом смысле — чисто советский феномен, наша ВДНХ, реализовавшаяся советская мечта.

Ибо когда он предъявил все козыри, которые были у него на руках и которыми мало кто мог похвастаться из сотен умников-абитуриентов из интеллигентных московских семей, осаждавших заветное вгиковское здание на севере Москвы, советская власть не могла не протянуть руку тому, кому устроила в детстве и юности бесчеловечные испытания и кого заставила пройти через жесточайший жизненный отбор.
Нет нужды говорить о том, что если бы кроме этих козырей на руках у Шукшина ничего не было, не было бы и никакого ВГИКа.

...Он лелеет свой дар, охраняет как высшую драгоценность, бьется за него и с помощью трудолюбия, смелости, наглости, ловкости — как угодно — но он делает все, чтобы этот дар не сгинул, не пропал и дошел до тех, кому предназначен. И делает очень умно и обезоруживающе простодушно, не стараясь никого обмануть, что и стало самой сильной, самой подкупающей его стороной.

То, как Василий Макарович сдавал экзамены, много раз описывалось мемуаристами, прямыми и непрямыми свидетелями, самим Шукшиным, обрастало анекдотами, байками, преданиями и давно стало едва ли не национальной легендой, вгиковским мифом, но во всех случаях фигурирует Михаил Ильич Ромм, спрашивающий у мрачного абитуриента в военном кителе с неуставными пуговицами, читал ли тот «Анну Каренину» (в других вариантах «Войну и мир»), на что слышит угрюмый ответ братишки:
«— Нет… Больно толстая. Разрешите идти?
— Отставить! Если вас примут, обещаете прочитать „Анну Каренину”?
— Обещаю. За сутки!
— Толстого так не читают. Даю вам две недели».

Этот диалог приводится в воспоминаниях Ирины Александровны Жигалко, ассистента Михаила Ильича Ромма, которая на экзамене присутствовала, и в этом смысле ее мемуар вызывает наибольшее доверие. Сам же Василий Макарович описывал впоследствии поступление во ВГИК иронически:
«Конечно, не забуду, как на собеседовании во ВГИКе меня Охлопков — сам! — прикупил... Я приехал в Москву в солдатском, сермяк сермяком... Вышел к столу, сел. Ромм о чем-то пошептался с Охлопковым, и тот, после, говорит: „Ну, земляк, расскажи-ка, пожалуйста, как ведут себя сибиряки в сильный мороз?”
Я это напрягся, представил себе холод и ежиться начал, уши тереть, ногами постукивать... А Охлопков говорит: „А еще”.
Больше я, сколько ни старался, ничего не придумал. Тогда он мне намекнул про нос: когда морозно, ноздри слипаются, ну и трешь нос-то рукавичкой...
Потом помолчал и серьезно так спрашивает: „Слышь, земляк, а где сейчас Виссарион Григорьевич Белинский работает? В Москве или Ленинграде?”
Я оторопел. „Критик-то который?..” — „Ну да, критик-то...” — „Дак он вроде помер уже!..” А Охлопков подождал и совсем серьезно: „Что ты говоришь?” Смех, естественно, вокруг, а мне-то каково...»
Впрочем, все это было впоследствии записано Юрием Скопом и степень аутентичности этой байки не выше той, что принадлежит режиссеру Александру Митте:
«Говорят, что на экзамене М. И. Ромм попросил Шукшина:
— Расскажите мне о Пьере Безухове.
— Я „Войну и мир” не читал, — простодушно сказал Шукшин. — Толстая книжка, времени не было.
— Вы что же, толстых книг никогда не читали? — удивился Ромм.
— Одну прочел, — сказал Шукшин. — „Мартин Иден”. Хорошая книжка.
Ромм возмутился:
— Как же вы работали директором школы? Вы же некультурный человек! А еще режиссером хотите стать!
И тут Шукшин взорвался:
— А что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замерзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди. А машина одна в деревне — на четырех копытах и с хвостом... А то и на собственном горбу... Куда уж тут книжки толстые читать...
ВГИКовские бабки были счастливы — нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А мудрый Ромм заявил: „Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку”».
Однако помимо собеседования, а вернее, перед собеседованием были еще три письменные работы, и Шукшин недаром считал, что именно они оказались решающими: «Подготовка моя оставляла желать лучшего, специальной эрудицией я не блистал и всем своим видом вызывал недоумение приемной комиссии. Насколько теперь понимаю, спасла меня письменная работа, которую задали еще до встречи с мастером. „Опишите, пожалуйста, что делается в коридорах ВГИКа в эти дни” — так приблизительно она называлась. Больно горячая была тема. Отыгрался я в этой работе. О чем спорим, о чем шумим, на что гневаемся, на что надеемся — все изложил подробно».

Работа эта ныне опубликована. Она называется «Киты, или О том, как мы приобщались к искусству».

В ней описана абитуриентская лихорадка («Нас очень много здесь, молодых, неглупых, крикливых человечков. Всем нам когда-то пришла в голову очень странная мысль — посвятить себя искусству»), работа в высшей степени интересная, живая, и всякий, кто решит ее прочесть, убедится в том, что Шукшин умел очень здорово излагать свои мысли, впечатления, описывать людей, мешать иронию с серьезностью, проявлять эрудицию, но не щеголять ею, и вообще, если бы этот текст отдать на рецензирование без указания фамилии автора, никому бы в голову не пришло, что ее писал сермяжный безграмотный морячок, которого можно спросить, где сейчас работает товарищ Белинский, в Москве или в Ленинграде, и который делает так много ошибок в тексте.

То же самое можно сказать и про две другие письменные работы: сочинение на тему «В. В. Маяковский о роли поэта и поэзии» — очень четкую, лаконичную, дельную работу, оцененную на «хорошо», и творческую работу, представляющую собой рецензию на фильм «Добрые друзья».

Байки про дремучего алтайского мужика байки и есть, а в действительности умный, зрелый, наблюдательный, умеющий грамотно выражать свои мысли, обладающий режиссерским зрением человек объективно соответствовал всем критериям, да плюс, как уже говорилось, послужной биографический список, который не следует скидывать со счета. И даже не столько сам по себе формальный список, сколько глубокий жизненный опыт, который за этим списком стоит. Решать, берет он или не берет такого парня, предстояло Михаилу Ильичу Ромму.

Сам Шукшин позднее писал о Ромме: «Абитуриенты в коридоре нарисовали страшную картину: человека, который на тебя сейчас глянет и испепелит. А посмотрели на меня глаза удивительно добрые. Стал расспрашивать больше о жизни, о литературе. К счастью, литературу я всегда любил, читал много, но сумбурно, беспорядочно… Ужас экзамена вылился для меня в очень человечный и искренний разговор. Вся судьба моя тут, в этом разговоре, наверное, и решилась».

...Ходил Вася всегда в галифе и солдатских сапогах.
А надо учесть, что многие вгиковцы были из интеллигентных и обеспеченных семей. Хватало и детей корифеев литературы, искусства, кино, культуры. <...> И надо признаться, к нам, разночинцам, к каковым причислял себя и Вася, прибывшим из глубинки, отношение было (попервоначалу), мягко говоря, снисходительное. Вася, хоть и бравировал своей посконностью, надо думать, все же страдал от этой плохо закамуфлированной презрительности вгиковского бомонда.
И вот как-то глубокой ночью дверь нашей комнаты № 306 вгиковского общежития распахнулась. На пороге — Вася Шукшин. Слегка покачивается с пятки на носок в своих „смазных сапогах”. Может, и подвыпивший, но вообще-то у него манера была такая — покачиваться, беседуя с кем-нибудь <...>
— ...Так мы ведь не только частушки да похабные анекдоты имеем, — будто продолжает разговор Шукшин, — кой-чего и посущественней могем. Публика желает? Не смеем отказать! Я — Гамлет, принц датский!
И он исполнил монолог Гамлета. Блистательно. Принц превратился в одного из потом уже знаменитых шукшинских чудиков. Но мы, ошарашенные, тогда этого не поняли. За неимением занавеса датско-алтайский Гамлет-Шукшин хлопнул дверью».
-----------------------------------
Отрывок из вступительного сочинения Шукшина «Киты, или О том, как мы приобщались к искусству»:
"Среди нас неминуемо выявляются т.н. киты – люди, у которых прямо на лбу написано, что он – будущий режиссер или актер.

У них, этих людей, обязательно есть что-то такое, что сразу выделяет их из среды других, обыкновенных. Вот один такой:
Среднего роста, худощавый, с подлинялыми обсосанными конфетками вместо глаз. Отличается тем, что может, не задумываясь, говорить о чем угодно, и все это красивым, легким языком. Этот человек умный и хитрый. У себя дома, должно быть, пользовался громкой известностью хорошего и талантливого молодого человека; имел громадный успех у барышень. Он понимает, что одной только болтовней, пусть красивой, нас не расположить к себе – мы тоже не дураки, поэтому он вытаскивает из чемодана кусок сала, хлеб и с удивительной искренностью всех приглашает к столу. Мы ели сало и, может быть, понимали, что сала ему жалко, потому понимали, что слишком уж он хлопотал, разрезая его и предлагая нам. Но нас почему-то это не смущало, мы думали, что это так и следует делать в обществе людей искусства.

В общем гаме уже выявляются голоса, которые обещают в будущем приобрести только уверенный тон маэстро. Здесь, собственно, и намечаются киты.

Человечек с бесцветными глазами и прозрачным умом рассказывает, между прочим, о том, что Тамара Макарова замужем за Герасимовым, что у Ромма какие-то грустные глаза, и добавляет, что это хорошо, что однажды он встретил где-то Гурзо и даже, кажется, прикурил от его папиросы. И все это с видом беспечным, с видом, который говорит, что это – еще пустяки, а впереди будет еще хлеще.

Незаметно этот вертлявый хитрец одолевает нашим вниманием и с видимым удовольствием сыплет словечками, как горох. Никто из нас не считает его такой уж умницей, но все его слушают – из уважения к салу.

Почувствовав в нем ложную силу и авторитет, к нему быстро и откровенно подмазывается другой кит – человек от природы грубый, но нахватавшийся где-то «культурных верхушек». Этот, наверное, не терпит мелочности в людях, и, чтобы водиться с ним, нужно всякий раз рассчитываться за выпитое вместе пиво, не моргнув глазом, ничем не выдавая своей досады. Он не обладает столь изящным умом и видит в этом большой недостаток. Он много старше нас, одевается со вкусом и очень тщательно. Он умеет вкусно курить, не выносит грязного воротничка, и походка у него какая-то особенная – культурная, с энергичным выбросом голеней вперед.

Он создает вокруг себя обаятельную атмосферу из запаха дорогого табака и духов.
Он не задумываясь, прямо сейчас стал бы режиссером, потому что «знает», как надо держать себя режиссеру.
Вечером киты поют под аккомпанемент гитары «сильные вещи». Запевает глистообразный тип, запевает мягким, приятным голосом: «Ваши пальцы пахнут ла-аданом…»
Второй подхватывает мелодию, поет он скверно и портит все, но поет старательно и уверенно. Мы слушали, и нас волновала песня.
Только всем нам, пожалуй, странно немножко: дома мы пели «Калинушку», читали книжки, любили степь и даже не подозревали, что жизнь может быть такой сложной и, по-видимому, интересной.
Особенно же удивили нас киты – эти видавшие виды люди, – когда они не ночевали в общежитии, а явившись утром, на наш вопрос ответили туманно: «Да так, в одном месте».
Это было таинственно и любопытно. Киты заметно вырастали в наших глазах. Впрочем, кто-то из нас, отвернувшись, негромко сказал: «У тетки, наверное, в Москве ночевали».

Один из китов был в прошлом актер. И они подолгу разговаривали, уже не обращая на нас внимания, о горькой актерской жизни, сетовали на зрителей, которые не понимают настоящего искусства. Да и в кинематографии тоже «беспорядочек правильный», говорили они, и не прочь были навести там наконец настоящие порядки.
В нас они здорово сомневались и не стеснялись говорить это нам в лицо.
Однако приближался день экзаменов, и киты наши как-то присмирели и начали уже поговаривать о том, что их могут не понять. В день экзаменов они чувствовали себя совсем плохо.
Наверное, правду о себе они чувствовали не хуже нас. Когда наконец один из них зашел в страшную дверь и через некоторое время вышел, у нас не было сомнения в том, что этот провалился. Мы с каким-то неловким чувством обступили его в вестибюле и начали закидывать ненужными вопросами.
Кит рассказал, как он «рубал» на экзаменах, а в глазах у него метался страх и неуверенность. Словечки по-прежнему свободно сыпались у него изо рта, но видно было, что он вспоминает неприятные ощущения испытаний.
Он, кажется, начинал понимать, что нужно было не так. И в тот момент, когда лицо его приобретает естественное выражение, – его жалко. Но тут же вспоминает, он – прежний кит, самоуверенный и невнимательный, жалость пропадает. «Пусть тебя учит жизнь, если ты не хочешь слушать людей».


Tags: Литература
Subscribe

promo vbulahtin october 31, 2013 17:34 42
Buy for 20 tokens
Еще раз хвастаюсь статьёй в газете "Завтра" в честь 170-летнего юбилея со дня рождения незаслуженно забытого Г.И.Успенского (под катом привожу авторский вариант - почти все фото плохого качества, но их не было в Интернете до моих заметок про Успенского в этом блоге). В основном, всё уже…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments