Капитан ТС (vbulahtin) wrote,
Капитан ТС
vbulahtin

Представьте обвал этого рынка,если мы скажем,что эта рухлядь и тряпки стоят вдесятеро дешевле

Грязный секрет современного искусства в том, что окончательное право на жизнь ему дает das Kapital... но это отдает мусарней)

Так получилось, что за сравнительно недавнее время я посмотрел огромное количество разных ковров -- четыре года назад мне пытались впарить маленький чудесный коврик в Индии.
Чуть менее 2-х лет назад я обошел злачные ковровые заведения в Бухаре (и даже наблюдал покупку ковра за 20 тысяч $ русско-итальянской парой (русской в ней была жена)).

В прошлом ноябре я посетил десяток ковровых магазинов в Исфахане -- просто посмотреть (кстати, в Иране наименее назойливые продавцы).
и вот теперь Баку и даже инновационный музей ковров


Так вот, каждый раз, когда я смотрю на исполненными человеческими руками ковер, наблюдаю работу по изготовлению (а в музее ковров, например, есть специальные дамочки, которые этим занимаются), каждый раз думаю о том, насколько нечеловечески архаична значительная часть человечества)

Одни месяцами по-прежнему плетут это, чтобы другие смогли купить за безумные деньги купить эту хрень.

Над экономикой давно и надолго воздвигнута искусственный нарост в виде обращения предметов, ценность которых бесконечно преувеличивается и фальсифицируется.
Эти предметы становятся частью нашего интерьера и даже в случаем приема средств, изменяющих сознание, наверное, могут вызвать приливы искренних нежных чувств...

"Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости"

Я бы, например, от такой рухляди постарался бы моментально избавиться -- даже имея тысячу кв.метров жилья


Обо всем этом чудесно (как всегда) написал Пелевин:


– Да. Ты знаешь что-нибудь про искусство? Особенно современное?
– Современное – это за какой примерно период?
– Ну, скажем, за последнюю сотню-полторы лет.
– Честно говоря, нет, – ответил я. – Но могу в любой момент все выяснить.
...– Я вижу искусство как некое поле событий, на одном полюсе которого – веселые заговоры безбашенной молодежи с целью развести серьезный мир на хаха, охохо или немного денег, а на другом – бизнес-проекты профессиональных промывателей мозгов, пытающихся эмитировать новые инвестиционные инструменты…
Первый полюс – где безбашенная молодежь – почти всегда симпатичен. Второй – где ушлый бизнес – почти всегда отвратителен.
Кроме тех случаев, конечно, когда он гомерически смешон, что бывает довольно часто.
Но при этом стратегия и цель собравшейся на первом полюсе молодежи обычно сводится к тому, чтобы постепенно пробиться на второй полюс и занять его, а стратегия занявших второй полюс старперов заключается в том, чтобы как можно дольше сохранять над ним контроль…
Занимательно то, что многое, случайно сбацанное на первом полюсе, со временем становится куда более серьезным инвестиционным инструментом, чем специально и старательно созданное на втором.
Оно же впоследствии входит в канон.
Поэтому второй полюс изо всех сил пытается мимикрировать под первый, а первый – под второй.
Вот эта сложная динамика взаимного проникновения и маскировки и есть живая жизнь современного искусства, а также его суть, стержень и тайный дневник. Ты понял?
– Понял, – сказал я. – Чего тут понимать-то.
– Тогда у тебя должен возникнуть вопрос.
...– Какой вопрос?
– Такой, – сказала Мара. – Кто дает санкцию?
– Прокурор?
Мара засмеялась.
– В мире искусства, Порфирий, медведь не прокурор. Чтоб ты знал.
– Хорошо, – сказал я. – Тогда какую санкцию?
– Сейчас я объясню на примере из моей монографии. Вот смотри. Конец прошлого века. Туннельный соцреализм, как мы сегодня классифицируем. Советский Союз при последнем издыхании. Молодой и модный питерский художник в компании друзей, обкурившись травы, подходит к помойке, вынимает из нее какую-то блестящую железяку – то ли велосипедный руль, то ли коленчатый вал – поднимает ее над головой и заявляет: «Чуваки, на спор: завтра я продам вот эту хероебину фирмé за десять тысяч долларов».
Тогда ходили доллары.
И продает. Вопрос заключается вот в чем: кто и когда дал санкцию считать эту хероебину объектом искусства, стоящим десять тысяч?
– Художник? – предположил я. – Нет. Вряд ли. Тогда все художниками работали бы. Наверно… тот, кто купил?
– Вот именно! – подняла Маруха палец. – Какой ты молодец – зришь в корень. Тот, кто купил.
Потому что без него мы увидим вокруг этого художника только толпу голодных кураторов вроде меня.
Одни будут орать, что это не искусство, а просто железка с помойки.
Другие – что это искусство именно по той причине, что это просто железка с помойки.
Еще будут вопить, что художник извращенец и ему платят другие богатые извращенцы.
Непременно скажут, что ЦРУ во время так называемой перестройки инвестировало в нонконформистские антисоветские тренды, чтобы поднять их социальный ранг среди молодежи – а конечной целью был развал СССР, поэтому разным придуркам платили по десять штук за железку с помойки…
В общем, скажут много чего, будь уверен.
В каждом из этих утверждений, возможно, будет доля правды.
Но до акта продажи все это было просто трепом.
А после него – стало рефлексией по поводу совершившегося факта культуры.
Грязный секрет современного искусства в том, что окончательное право на жизнь ему дает – или не дает – das Kapital.
И только он один.
Но перед этим художнику должны дать формальную санкцию те, кто выступает посредником между искусством и капиталом.
Люди вроде меня. Арт-элита, решающая, считать железку с помойки искусством или нет.
– Но так было всегда, – сказал я. – В смысле с искусством и капиталом. Рембрандт там. Тициан какойнибудь. Их картины покупали. Поэтому они могли рисовать еще и еще.
– Так, но не совсем, – ответила Мара. – Когда дикарь рисовал бизона на стене пещеры, зверя узнавали охотники и делились с художником мясом.
Когда Рембрандт или Тициан показывали свою картину возможным покупателям, вокруг не было кураторов.
Каждый монарх или богатый купец сам был искусствоведом.
Ценность объекта определялась непосредственным впечатлением, которое он производил на клиента, готового платить.
Покупатель видел удивительно похожего на себя человека на портрете.
Или женщину в таких же розовых целлюлитных складках, как у его жены.
Это было чудо, оно удивляло и не нуждалось в комментариях, и молва расходилась именно об этом чуде.
Искусство мгновенно и без усилий репрезентировало не только свой объект, но и себя в качестве медиума.
Прямо в живом акте чужого восприятия. Ему не нужна была искусствоведческая путевка в жизнь.
Современное искусство, если говорить широко, начинается там, где кончается естественность и наглядность – и появляется необходимость в нас и нашей санкции.
Последние полторы сотни лет искусство главным образом занимается репрезентацией того, что не является непосредственно ощутимым.
Поэтому искусство нуждается в репрезентации само.
Если к художнику, работающему в новой парадигме, приходит покупатель, он видит на холсте не свою рожу, знакомую по зеркалу, или целлюлитные складки, знакомые по жене.
Он видит там…
Мара на секунду задумалась.
– Ну, навскидку – большой оранжевый кирпич, под ним красный кирпич, а ниже желтый кирпич. Только называться это будет не «светофор в тумане», как сказала бы какая-нибудь простая душа, а «Orange, red, yellow».
И когда покупателю скажут, что этот светофор в тумане стоит восемьдесят миллионов, жизненно необходимо, чтобы несколько серьезных, известных и уважаемых людей, стоящих вокруг картины, кивнули головами, потому что на свои чувства и мысли покупатель в новой культурной ситуации рассчитывать не может.
Арт-истеблишмент дает санкцию – и это очень серьезно, поскольку она означает, что продаваемую работу, если надо, примут назад примерно за те же деньги.
– Точно примут? – спросил я.
Мара кивнула.
– С картиной, про которую я говорю, это происходило уже много раз. Ей больше ста лет.
– Как возникает эта санкция?
Мара засмеялась.
– Это вопрос уже не на восемьдесят, а на сто миллионов. Люди тратят жизнь, чтобы эту санкцию получить – и сами до конца не понимают. Санкция возникает в результате броуновского движения вовлеченных в современное искусство умов и воль вокруг инвестиционного капитала, которому, естественно, принадлежит последнее слово. Но если тебе нужен короткий и простой ответ, можно сказать так. Сегодняшнее искусство – это заговор. Этот заговор и является источником санкции.
– Не вполне юридический термин, – ответил я. – Может, лучше сказать «предварительный сговор»?
– Сказать можно как угодно, Порфирий. Но у искусствоведческих терминов должна быть такая же санкция капитала, как у холста с тремя разноцветными кирпичами.
Только тогда они начинают что-то значить – и заслуживают, чтобы мы копались в их многочисленных возможных смыслах.
Про «заговор искусства» сказал Сартр – и это, кстати, одно из немногих ясных высказываний в его жизни.
Сартра дорого купили.
Поэтому, когда я повторяю эти слова за ним, я прячусь за выписанной на него санкцией и выгляжу серьезно.
А когда Порфирий Петрович говорит про «предварительный сговор», это отдает мусарней, sorry for my French. И повторять такое за ним никто не будет.
– Ты только что повторила, – сказал я.
– Да. В учебных целях. Но в монографию я этого не вставлю, а дедушку Сартра – вполне.
Потому что единственный способ заручиться санкцией на мою монографию – это склеить ее из санкций, уже выданных ранее под другие проекты.
Вот так заговор искусства поддерживает сам себя. И все остальные заговоры тоже.
– Прямо ложа карбонариев, – сказал я.
– Ну если тебе так понятней, пожалуйста, – улыбнулась Мара. – Любое творческое действие настроенного на выживание современного художника – это просьба принять его в заговорщики, а все его работы – набранные разными шрифтами заявления на прием.
По этой скользкой и зловонной тропинке веселая молодежь с первого полюса искусства, теряя волосы и зубы, бредет в омерзительную клоаку второго – доходит, кстати, один из тысячи, остальные спиваются и старчиваются. На первом полюсе распускаются новые цветы, год или два согревают нас своей трогательной глупостью, потом тускнеют, опадают – и отбывают в тот же путь. Так было сто лет назад, Порфирий. И так будет очень долго. Искусство давно перестало быть магией. Сегодня это, как ты вполне верно заметил, предварительный сговор.
– Кого и с кем? – спросил я.
– А вот это понятно не всегда. И участникам сговора часто приходится импровизировать. Можно сказать, что из этой неясности и рождается новизна и свежесть.
– Ага, – сказал я и подкрутил ус. – А почему кто-то один, кто разбирается в современном искусстве, но не участвует в заговоре, не выступит с разоблачением?
Мара засмеялась.
– Ты не понял самого главного, Порфирий.
– Чего?
– «Разбираться» в современном искусстве, не участвуя в его заговоре, нельзя – потому что очки заговорщика надо надеть уже для того, чтобы это искусство обнаружить.
Без очков глаза увидят хаос, а сердце ощутит тоску и обман.
Но если участвовать в заговоре, обман станет игрой.
Ведь артист на сцене не лжет, когда говорит, что он Чичиков.
Он играет – и стул, на который он опирается, становится тройкой. Во всяком случае, для критика, который в доле… Понимаешь?
– Примерно, – ответил я. – Не скажу, что глубоко, но разговор поддержать смогу.
Subscribe
promo vbulahtin october 31, 2013 17:34 40
Buy for 20 tokens
Еще раз хвастаюсь статьёй в газете "Завтра" в честь 170-летнего юбилея со дня рождения незаслуженно забытого Г.И.Успенского (под катом привожу авторский вариант - почти все фото плохого качества, но их не было в Интернете до моих заметок про Успенского в этом блоге). В основном, всё уже…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments